Сказала только что ставшая медсестрой девушка Женя после того, как заключила контракт.
Сейчас Жене Порожнетовой 21 год. Уже более двух лет она служит на СВО и занимает должность старшей операционной медсестры в полевом госпитале.
Её основная задача – подготовить операционную к работе: разложить стерильные простыни, проверить и подать все необходимые инструменты – скальпели, ножницы, щипцы, крючки для расширения раны, шовный материал, гемостатические губки и другие средства для остановки кровотечения.
Во время операции Женя находится рядом с хирургом: подаёт нужные инструменты, удерживает крючки, чтобы обеспечить лучший обзор операционного поля, промакивает кровь салфетками, помогает зашивать рану и завязывает узлы на нитках. Поскольку каждая секунда на счету, она заранее предугадывает, какой инструмент понадобится следующим.
Женя родом из Луганской области. Ещё в детстве родители перевезли её на «большую землю», стремясь уберечь от ужасов войны, и воспитывали вдали от фронта. Подрастая, девушка твёрдо решила посвятить жизнь медицине. Поступить в медицинский колледж на специальность «операционное дело» оказалось проще, чем она ожидала, но сама учёба далась нелегко. Пришлось осваивать постановку инъекций и внутривенных вливаний, глубоко изучать анатомию — знать расположение всех органов и возможные патологии, а также осваивать техники наложения швов на кожу и другие ткани.
После окончания колледжа перед девушкой встал выбор: остановиться на уже полученной профессии или поступать в вуз для получения высшего медицинского образования.
В день вручения диплома Женя готовилась к церемонии с особым тщанием: надела красивое платье, сделала макияж и аккуратно уложила волосы.
Когда она вышла из подъезда, её встретил сосед — дядя Гриша. Обычный русский мужчина лет сорока, с золотыми руками, светло-серыми глазами и аккуратными пшеничными усами. Он стоял, облокотившись на костыли, и курил.
Раньше дядя Гриша работал слесарем, но в прошлом году был мобилизован и недавно вернулся из зоны проведения специальной военной операции восстанавливаться после пулевого ранения в ногу.
– О, Женька! Привет. Ты куда так вырядилась? – с улыбкой спросил дядя Гриша.
– Иду во взрослую жизнь. Я теперь настоящая медсестра, – радостно ответила она.
Глаза дяди Гриши на миг блеснули сталью, лицо стало серьёзным. Он помолчал, потом сквозь усы тихо произнёс:
– Там, на СВО, не хватает медсестёр.
В этот момент у Жени перехватило дыхание. Мысль уйти на фронт давно не давала ей покоя. Война шла в её родной Луганской области, и сердце тянуло туда. Туда, где были могилы её предков и теперь могилы друзей. Мама с самого начала даже слышать не хотела об этом: отдавать единственную дочь на фронт казалось ей немыслимым. Поэтому Женя постепенно смирилась с тем, что этого не случится.
Но в этой фразе её соседа было что-то такое, что перевернуло её жизнь. Дало ей определённость, цель и смысл.
Походка Жени из лёгкой и воздушной превратилась в решительную, твёрдую. Подойдя к колледжу, она сразу заметила подругу — Дашу: рассудительную, но такую же авантюрную. Не дав ей опомниться, резко развернула её за плечи, взглянула сверху вниз и выпалила:
– Пошли на контракт. Вместе не так страшно.
Даша внимательно взглянула на подругу поверх очков, сделала паузу и твёрдо ответила:
– Ошибаешься. Страшно будет. Но ты без меня пропадёшь.
Через два часа девушки, всё ещё в платьях, накрашенные и на каблуках, зашли в районный военкомат. Военком, пожилой мужчина с усталостью во взгляде, пытался отговорить их, но Женя была непреклонна. После поездки в пункт отбора и прохождения всех положенных процедур уже на следующий день подруги стали военнослужащими.
– Мама, привет. Я еду на СВО, – сказала Женя, заходя домой. – Собираю вещи – завтра выезжаю.
Утром следующего дня автобус повёз девушек на полигон под Ростовом. Долгая дорога изрядно их вымотала, и в лагерь они прибыли поздно ночью.
Ночь была тёмной и безлунной. Полевой лагерь терялся во мраке — ряды палаток уходили в непроглядную даль. Глаза ещё не привыкли к темноте после яркого света автобусного салона, и, делая первый шаг в темноту, Женя провалилась в кроссовках по щиколотку в липкую грязь.
– Вот и началась новая жизнь, – засмеялась рядом Даша.
Из темноты неожиданно выступил худой высокий человек.
– Дежурный по полку, капитан Мусиенко, – отрапортовал он. – Добро пожаловать в наш полк. Здесь вы получите форму, пройдёте обучение и далее проследуете на СВО. А сейчас – спать. Ребята проводят вас до женской палатки.
В тот же миг две тени в пиксельной форме подхватили сумки, и девушки зашагали за ними, еле различая, куда идут.
Внутри палатки все уже спали. Подруги на ощупь добрались до соседних свободных коек и легли, даже не раздевшись.
– Страшно не было, Даша?
– Это только пока, – ответила Даша. Но Женя уже спала.
Утром какая-то темноволосая женщина лет 40 будила девушек.
– Радость моя, вставай! Опаздаешь на построение, – сказала женщина, мягко, но настойчиво расталкивая девчонок.
– Меня зовут Шефико, я временно исполняющая обязанности начальника медицинской службы. Быстро умывайтесь и на доклад к командиру. Знаете, что говорить? Не суть. Потом завтрак, потом получите форму. Запомнили?
Шефико засыпала Женю вопросами и указаниями. Только спустя полминуты та начала понимать, где находится и что происходит. Оглядевшись, девушка заметила, что вокруг суетятся и другие женщины – около дюжины.
Первый день оказался насыщенным до предела. Женя и Даша неуверенно представились командиру полка.
– Товарищ полковник! Рядовая Порожнетова, медсестра… начинаю службу! – запинаясь, выпалила Женя.
На складе девушки получили новую форму — от неё ещё пахло свежестью. Так начались армейские будни: подъём спозаранку, построения, занятия на полигоне, помощь заболевшим бойцам, короткий ужин и отбой. Дни летели со страшной скоростью, и летняя жара уже сменялась осенними дождями. С каждым днём тренировок не только навыки становились совершеннее — закалялся и характер. Через месяц девушки с первого выстрела поражали грудные мишени. Форма, некогда чужеродная, теперь сидела как влитая. Уколы и капельницы делались быстро и уверенно.
– Пока не страшно, Даша? – спросила Женя одним тихим вечером.
Вместо ответа над лагерем завыла сирена. Учебные тревоги проводили каждую среду: полк после поверки бежал в окопы за пределами расположения. Но сейчас дежурный по громкой связи, перекрывая вой сигнала, кричал:
– Внимание! Тревога боевая!
— Вот теперь по-настоящему страшно стало, — выдохнула Даша, уже мчась бегом.
Первый взрыв грянул вдали – над багровым закатом взметнулся чёрный столб дыма. Второй разрыв пришёлся ближе. Сердце замерло, дыхание перехватило. Девушки прижались друг к другу. Это было не так, как показывают в кино. Из-за леса со свистом вырвалась ракета, прочертив след на запад. Воздушный взрыв слился с солнечным диском, оставив лишь дрожь в груди.
Когда сирена умолкла, полк медленно вернулся в лагерь. Шефико, увидев их бледные лица, широко улыбнулась:
– Ну, с боевым крещением, девчонки!
Через месяц на девушек пришёл приказ убыть в зону проведения СВО. Шефико, уже ставшая им как родная, плакала, обнимая каждую. За время службы в полку все девушки сдружились настолько, что стали одной семьёй.
Автобус скакал по колдобинам, увозя девушек из уже ставшего родным лагеря – прямиком на фронт. Женя головой упёрлась в оконное стекло. Дождь стучал по стеклу, и по её щеке медленно скатилась слеза.
Вот она – граница.
Было страшно.
На рубеже с Донецкой Народной Республикой в автобус зашли военные полицейские. Тщательно проверили документы и боевые распоряжения.
– Вот она, линия, разделяющая нашу жизнь на «до» и «после», – тихо сказала Женя. – Мы заезжаем в зону СВО. Не страшно, Даш?
– Немного, – пробормотала Даша сквозь сон.
Медицинский батальон, куда прибыли девушки, развернулся в заброшенном промышленном предприятии. Двор зарос высокой травой, а кустарник поднимался почти до человеческого роста – сквозь него едва угадывались протоптанные тропинки. Все окна зданий изнутри были затянуты чёрной плёнкой. В одном из корпусов окон не осталось вовсе – лишь обугленные стены и отчётливые следы недавнего пожара.
В подвале, где разместились девушки, царили сырая прохлада и полумрак. Над потолком висела яркая белая лампа, резко выхватывая из тьмы подтёки на стенах и нары из струганых, тщательно зашкуренных досок. Мебели почти не было: кроме этих широких нар, в центре комнаты стояла лишь детская табуретка, на которой одиноко красовался грязный электрический чайник.
Даша скинула свой баул на нары – и в тот же миг визгнула, подпрыгнув от неожиданности:
– Мышь!
С диким криком она пулей вылетела из комнаты.
– Всё-таки страшно? – засмеялась Женя, глядя ей вслед.
– Вас вызывают к Космосу! Бегом за мной! – крикнула невысокая женщина с круглым лицом.
Девчонки тут же рванули за ней. За углом они увидели невысокого, коренастого мужчину лет пятидесяти – с густыми бровями, седоватой щетиной и характерной кавказской внешностью. Это и был Космос.
– Операционные медсёстры, – представила их женщина и тут же исчезла.
– Операция через пятнадцать минут, – спокойно, но твёрдо сказал Космос. – Травматическая ампутация кисти. Операционная – за моей спиной.
Женя даже не успела понять, как Дашу увели к другому хирургу. Рядом внезапно появилась женщина лет тридцати – с тёмными, уставшими глазами и напряжённым взглядом.
– Пошли, я введу тебя в курс дела, – сказала она, даже не представившись. – Твоя основная задача – подготовить операционную до операции и навести порядок после. Здесь у нас ИВЛ, на случай реанимации. Вот здесь лежит коагулятор. Он нужен…
– Для того, чтобы прижечь сосуды и остановить кровотечение, – закончила Женя.
– А это для чего нужно? – спросила женщина, указывая на вакуумный аспиратор.
– Для аспирации крови или другой жидкости из раны или полости тела.
– Молодец, меня Ума зовут. А ты не бесполезна, как многие другие. Считай, прошла первый экзамен.
Через восемь часов после того, как Женя оттерла всю кровь из операционной и зашла в свой закуток, там её уже ждала Даша, заваривавшая чай. Она плеснула кипяток во вторую кружку и, молча, протянула её Жене. В кружке плавали белые хлопья накипи.
– Страшно… – произнесла Даша, уставившись в пустоту.
– Угу, – выдохнула сквозь зубы Женя. – Но чайник нужно отмыть.
Даша ошибалась. Первая операция была не самой страшной. Потом были намного страшнее.
Страшно было шарить руками в животе у солдата в поисках осколков, чувствуя тошнотворный запах сгнившей, отмершей плоти. Страшно, когда пациент кашлял кровью прямо Жене в лицо. Страшно, когда у бойца останавливалось сердце прямо на операционном столе. Страшно было слушать, как бойцы, ещё не придя в сознание, бормочут, находясь в бреду, то ли молитвы, то ли последние слова.
Усталость стала постоянным спутником Жени. Иногда, очнувшись посреди операции, она не могла вспомнить, как вообще туда попала. Одна операция сменяла другую – без перерывов, без передышки.
Даша плакала почти каждую ночь. Женя сначала утешала её – говорила, что всё будет хорошо, что они справятся, что слёзы – это нормально. Но со временем силы успокаивать кончились. А потом и у Даши слёзы иссякли.
К концу первого года она перестала что-либо чувствовать. Взглянув на раненого, она с первого взгляда понимала, как пойдёт операция – и будет ли он жить.
Выживаемость у их хирурга была поистине космической. Именно за это он и получил позывной «Космос». За всё время работы с тяжелейшими случаями они потеряли всего шестерых человек.
Медицинский батальон находился глубоко в тылу – вражеские снаряды сюда не долетали, а ракеты и дроны почти не причиняли вреда прочным советским постройкам.
Совсем иначе обстояли дела в полевых мобильных госпиталях, развёрнутых ближе к линии боевого соприкосновения. Такие точки представляли собой сеть из нескольких блиндажей. В каждом из них целый месяц дежурила пара – хирург и медсестра. Там проводили срочные операции тяжелораненым или выполняли первичную хирургическую обработку ран.
Медики жили там в полной изоляции: сами готовили еду, сами обустраивали быт и работали без подмоги.
Женя сменяла Дашу на такой точке.
– Самое сложное – это оперировать, когда по нам «стволка» работает, – рассказывала Даша при смене. – Блиндажик наш, конечно, и три топора держит, в пять накатов, как положено. Но с потолка всё сыплется – хоть зонтик держи. И трясёт сильно. Приходится резать между взрывами.
— Страшно? – спросила Женя
— Ничуть, — оветила Даша, сплюнув сквозь зубы.
На страх действительно не было времени – работы хватало с избытком. Хотя бывали дни, а то и несколько подряд, когда «чижиков» – так ласково в госпитале называли раненых – не поступало. Тогда медики, наконец, могли выспаться и заняться бытом.
В их точке даже был горячий душ и стиральная машинка. По сравнению с условиями основного медбата это ощущалось почти как отпуск. «Ещё бы не обстреливали – вообще было бы замечательно», – говорили они между собой. В медбате эту полевую точку шутливо прозвали «глемпингом».
Но месяц подошёл к концу – их сменили.
Вернувшись в госпиталь, Женя с удивлением заметила, как тот изменился. Жилые комнаты стали заметно уютнее: стены обшили фанерой, решили проблему с электричеством, исчез вечный запах солярки. Появились общий стол и полноценная кухня. Вместо одной общей нары теперь стояли отдельные кровати. Жить стало можно по-настоящему. И, что особенно радовало, поток пациентов значительно сократился. Настало время первого отпуска.
Женя очень волновалась. Она не была дома целую вечность. Поезд нес её в сторону Нижнего Новгорода, где её ждал родной дом.
Вот и родной вокзал города Навашино – с которого она каждый день на электричке ездила в Муром учиться. Вот и улица, укрытая снегом. А вот и родной дом.
В дверях подъезда её встретила жена дяди Гриши.
– Ой, Женька наша вернулась! Как ты повзрослела-то! – воскликнула женщина, мгновенно атаковав Женю потоком вопросов.
Отвечать не было ни сил, ни желания.
– Я вроде нормально, – тихо сказала Женя и тут же перевела тему: – А как там дядя Гриша?
Женщина замолчала. Опустила глаза в пол.
– Погиб Гриша… – прошептала она. – Получил ранение… его тянули, но не смогли спасти. Медиков не хватает…
Поднявшись домой, Женя вошла в квартиру. Мать бросилась ей на шею, заплакала, повела к столу – накрытому, как на праздник.
Женя давно мечтала об этой встрече. Представляла, как обрадуется, как, наконец, наестся домашнего, как окунётся в тепло и заботу.
Но всё оказалось не так, как в мечтах. Краски потускнели. Всё стало каким-то чужим, непривычным, даже неуютным. Она ничего не сказала матери – просто, молча, старалась отдохнуть и набраться сил. А под конец отпуска собрала вещи, надела форму и тихо произнесла:
– Мама, я еду на СВО.
Автор Евгений Гобузов
Фото Евгении Порожнетовой