Он искал себя в размеренной жизни. Нашёл – на поле боя
Дмитрий жил в Аннино, на окраине Москвы, в собственной квартире на шестом этаже. К тридцати годам это считалось неплохим результатом: стабильная работа, которая при этом хорошо оплачивалась, крепкая семья. Каждый день начинался одинаково – он просыпался, делал зарядку, готовил завтрак, потом уезжал на работу. Вечером – футбол, по выходным – иногда бар, хотя в последнее время и это происходило всё реже. Детство и юность прошли с элементами беспечности, но сейчас он давно перешёл к размеренной жизни, в которой всё было на своих местах. При этом он чувствовал, что… что-то не так, хотя не мог сразу понять, что именно. Еда перестала казаться вкусной, даже кофе, который он пил каждое утро, был каким-то пресным. Работа, несмотря на хороший доход, больше не вызывала интереса – он просто выполнял обязанности, не видя смысла в том, что делает…
ВКУС ЖИЗНИ
Однажды утром он стоял на остановке, держа в руке одноразовый стаканчик с кофе, и ждал автобус. Холодный дождь попадал на крышку стаканчика и стекал по бокам. Он сделал глоток, но вкуса не почувствовал. Его взгляд случайно упал на билборд напротив – на нём был изображён солдат в бронежилете и каске, с оружием и серьёзным выражением лица.
Дмитрий вспомнил свою службу в армии, которую прошёл без нареканий. Тогда ему было понятно, где он находится и что делает, чего не скажешь о его нынешней жизни. Он подумал, что сейчас, в этот момент, под таким же дождём, в грязи, стоят такие же парни, каким он когда-то был. Только они пьют чай из котелков, а не латте из дизайнерских стаканчиков, и им не до разговоров о карьере или ипотеке. Его взгляд скользнул по лозунгу на билборде: «Присоединяйся к СВОим». Автобус подъехал, он сел и окунулся в свой обычный рабочий день. Но мысль осталась, и с каждым днём она становилась всё настойчивее.
Дмитрий попробовал поговорить с женой. Начал с шутки, будто бы вскользь упомянул, что, может, стоит поучаствовать в СВО. Но она не смеялась. Она нахмурилась, и между ними повисла тишина. Настя сказала, что это плохая идея, и больше они не возвращались к этой теме. Но Дмитрий почувствовал, что жена поняла: он не шутил.
В ленте его соцсетей и мессенджеров всё чаще появлялись материалы, связанные с СВО – каналы про тактическую подготовку, новости с ЛБС, обзоры снаряжения, отчёты с передовой. Он начал смотреть видео с продвижением российских войск, читать рассказы бойцов, изучать театр боевых действий. Смотрел, как расположены дороги, лесные массивы, населённые пункты. Со временем стал замечать, где выгодные высоты, перекрёстки, чтобы удобно устроить засаду. Это перестало быть просто интересом – стало чем-то вроде внутренней потребности.
Ночью Дмитрий заполнил заявку на сайте, а утром, за чашкой кофе, сказал жене, что подался в добровольцы. Она не удивилась – только коротко посмотрела, помолчала, и в этом молчании было больше, чем в любом упрёке. Она давно всё поняла, но не стала спорить – знала, что решение уже принято.
Через день пришёл отказ: однострочное уведомление без объяснений – «Ваша кандидатура не прошла отбор». Позже кто-то посоветовал: «Иди через пункт отбора. Там таких, как ты, с руками отрывают».
Через неделю он ехал в тренировочный лагерь под Курском. Утром – ещё гражданский, с мыслями о работе, семье, быте. К вечеру – уже в строю, среди таких же, как он. И с одной существенной разницей: здесь каждый знал, зачем пришёл.
Всё изменилось. День начинался с бега в полной выкладке, затем – стрельбы, тактика, отработка взаимодействия в группе. Он учился стрелять из разных положений – лёжа, на ходу, с колена, быстро и точно. Осваивал оказание первой помощи под огнём, перетаскивание раненого, маскировку, чтение рельефа, определение укрытий и секторов обстрела. Отрабатывал вход в здание, выход под огнём, постановку засады – сначала медленно, с ошибками, потом – чётко, автоматически.
Со временем перестал думать о каждом движении. Реакции стали быстрее, тело подчинялось без пробуксовки. Он не уставал – наоборот, хотел больше. Просил дополнительные задания, пересдавал нормативы, пока не выходило идеально. Ночами сидел над учебниками, прокручивал схемы, заучивал координаты, днём – стрелял, бегал, лазал, прыгал.
Постепенно тело менялось: становилось плотнее, сильнее, выносливее. Движения – чётче, мышление – яснее. Он ждал первый бой, как проверку, как возможность применить всё, чему научился.
И, к удивлению, сухпайковая еда – каша, тушёнка, галеты – казалась ему вкуснее, чем любое блюдо на гражданке.
КРАСКИ ЭТОГО МИРА
После обучения взвод Дмитрия отправили на ЛБС. Утром собрались, проверили снаряжение, сели в «КамАЗ». По пути мелькали сожжённые дома – крыши провалились, стены в копоти, окна чёрные, пустые. У обочины – танк под маскировочной сетью, ствол в сторону полей. Рядом блокпост: двое в бронежилетах, в балаклавах, автоматы на груди. Дальше – сожжённая «Нива» в канаве, двери распахнуты, сиденья выгорели дотла. Потом ещё танк, потом БТР у насыпи, потом снова блокпост, потом разбитый тягач без кабины.
Поля. Лесополоса. Пыль. В кузове – тишина. Кто-то жуёт сникерс, не глядя, кто-то прикрыл глаза, но не спит. Дмитрий сидит, рука на прикладе, пальцы не разжимаются.
Первый выход начался в серых сумерках, когда небо над полем только начинало светлеть. Дмитрий шёл вторым, следуя за напарником – мобилизованным, который провёл на передовой несколько месяцев и двигался теперь с привычной медленной уверенностью: останавливался перед каждым перекрёстком, прижимался к насыпи, подавал короткие жесты – лежать, ждать, ползти дальше. Воздух был сухим, без ветра. Они прошли через редкие посадки, держась вдоль железнодорожной насыпи, миновали разбитый переезд, обходили овраг по краю, пока не вышли к перекрёстку у Ягодного. Задача была чёткой – обнаружить и зафиксировать наблюдательные посты противника, нанести их координаты на карту и вернуться, не оставив следов, без единого выстрела.
Они переползали медленно, по-пластунски, прижимаясь к земле, не поднимая головы выше травы. Напарник сделал знак рукой, указал на развалины, где между обгоревших стен мелькнул слабый свет. Дмитрий достал бинокль, прильнул к окулярам. Видел движение. Двое, потом трое. Заняли позиции у оконного проёма, стояли, о чём-то переговаривались. Он срисовал расположение, отметил на карте, передал блокнот. Напарник коротко кивнул. Они остались лежать, не шевелясь, втянув головы, слушая тишину. Через двадцать минут пошли назад. Двигались так же, без спешки, без лишних звуков. Только шорох травы, скрип подошвы, редкое дыхание. Уходили, как пришли – незаметно. Противник не знал, что они были рядом.
На обратном пути поступил приказ ждать – у перекрёстка должен был появиться разведчик из другой группы, но он не вышел на связь. Они заняли позицию в блиндаже, старой будке с сидячим укрытием, сели в тень, прижались к стенам, оставив обзор на перекрёсток, и ждали, пока время тянулось медленно. Через двадцать минут с юга, из-за посадок, показались три БМП – это был накат. Противник прошёл прямо между передовыми позициями, и наши его не заметили. Если враг пройдёт дальше, он выйдет к Берховскому водохранилищу, где расположены тылы, где нет ничего против «коробочек», ни ПТРК, ни «Корнетов», только пехота.
Напарник дал команду стрелять. Дмитрий зарядил подствольник, прицелился и выстрелил. Граната попала в борт первой БМП и взорвалась рядом с десантом, сидевшим сверху. Пехота слетела с бортов – одни упали как мешки, другие бросились в стороны и залегли, третьи попытались бежать. Дмитрий открыл огонь из автомата короткими очередями, ведя по движению и вспышкам. Напарник выстрелил вслед за ним по второй БМП. Машина резко развернулась, пытаясь уйти. Третья БМП открыла огонь по блиндажу, очередь ударила в стену, обломки дерева и земли посыпались внутрь.
В этот миг мир вокруг Дмитрия застыл, будто в замедленной съёмке – каждая деталь обострилась до предела: щелчок затвора, свист осколков, визг пуль и фонтаны земли от близких разрывов, – но его движения оставались хладнокровно точными, отточенными на полигоне: перезарядка вслепую, резкий перекат, смена позиции, выстрел – и уверенность, что цель поражена; он чувствовал, как каждая клетка откликается на этот момент: он жив, он на своём месте, всё, чему он учился, наконец, обрело смысл. И в этой смертельной симфонии существовала лишь одна мысль – следующий выстрел, – а в ноздри врывался резкий, бодрящий запах утреннего воздуха, смешанный с горьковатым дымом пороха, такой вкусный, такой настоящий.
Осколки с визгом впивались в землю, поднимая клубы пыли и дыма, в воздухе висел тяжёлый запах гари и крови. Вспышка разрыва – в метре от него. Дмитрий рванулся в сторону, откатился, прижавшись к брустверу, сердце колотилось в груди, как бешеное. На мгновение тишина в ушах, потом снова вой снарядов, снова ад. Он переполз, сменил позицию, припал к земле, и тут увидел бегущую фигуру вэсэушника. Короткая, чёткая очередь. Падение. И тишина. Никогда больше не встанет.
Противник начал наседать. Преимущество было на его стороне, и постепенно он начал окружать Дмитрия. Но спустя минуту раздался огонь с фланга. Это были бойцы из ростовского подразделения. Пятеро отважных бросились из посадки и открыли шквальный огонь. Отсекли пехоту противника, прижали к земле, заставив упасть в грязь под градом пуль. Почти сразу последовал удар с ранее незамеченной позиции. Теперь она огрызнулась. Сначала прогремела длинная, резкая пулемётная очередь, впившаяся в строй пехоты. Затем раздался выстрел гранатомёта. Граната попал прямо в корму второй БМП. Машина дёрнулась, задымилась, из-под брони повалил чёрный, маслянистый дым. Мгновением позже был произведён пуск ПТРК. Ракета точно поразила первую БМП. Раздался оглушительный взрыв. Машина вспыхнула, как факел, и огонь пожрал её за считанные секунды, превратив в пылающий остов.
Вторая, пытаясь уйти, развернулась и попала под огонь с тыла. Её подожгли. Третья «коробочка» рванула в сторону лесополосы. Ушла.
Противник оказался в мешке. Стреляли с трёх сторон: спереди Дмитрий и его напарник, с фланга ростовские, с тыла – бойцы с передовой позиции. Те, кто выжил, сдавались в плен. Их брали. Семеро сдались.
Когда всё стихло, Дмитрий снял шлем и сел на край обвалившейся стены окопа. Глубоко вдохнул – воздух был прозрачным, насыщенным утренним светом. Краски мира будто обострились, стали ярче, реальнее. Он чувствовал себя живым. Впервые за долгое время по-настоящему живым. Он действовал. Стрелял. Выполнил задачу. Победил. Горящие машины дымили вдали, пленных увели под конвоем. На губах Дмитрия дрожала лёгкая улыбка.
К нему подошёл напарник. Остановился в паре шагов, смотрел как сквозь него, будто видел не сейчас, а то, что будет.
– Только не радуйся слишком, – сказал он тихо. – А то расслабишься.
Он перевёл взгляд на Дмитрия, пристально, без упрёка, но с усталой уверенностью:
– Я таких видел. Кто после первого боя теряет бдительность, не доживают до третьего…
ЕСТЬ ТОЛЬКО МИГ…
Через две недели после боя у перекрёстка Дмитрия включили в группу захвата нижнего берега. Задача состояла в том, чтобы пройти через Берховку вдоль берега, закрепиться на позициях у реки и оттеснить противника от переправы. В тройке шли Дмитрий, «Волк» и «Хома». «Волк» двигался впереди, опытный, мобилизованный, проведший полгода на передовой, с лицом, изрезанным шрамами и усталостью. «Хома» был замыкающим, молодой, но сдержанный, с холодным взглядом и твёрдой хваткой. Дмитрий шёл посередине, как всегда, между прошлым и будущим, между страхом и решимостью.
Они продвигались вдоль железнодорожных насыпей, по узкой тропе среди руин, мимо обгоревших машин, обломков техники, следов недавних схваток. Воздух стоял сухой, тёплый, пропитанный запахом гари, ржавого железа и пыли. Время тянулось и одновременно скакало вперёд. Они не оглядывались. Каждый шаг приближал к цели. Спешка была не от страха, а от напряжения, от ощущения, что бой уже ждёт, что каждая секунда – часть подготовки к нему.
Переходили от укрытия к укрытию, прижимались к земле, скользили вдоль развалин. До реки оставалось около двухсот метров. Сердце билось так, будто рвалось наружу, кровь кипела в жилах. Они шли побеждать. Но азарт был врагом победы. И Дмитрий это знал.
В этот момент раздался выстрел, глухой и тяжёлый, танковый. Снаряд рванул в трёх метрах от них. Взрывная волна ударила сзади, подбросила землю, сбила Дмитрия с ног и швырнула вперёд. Он инстинктивно свернулся, но осколок вонзился в спину, пронзив тело насквозь по диагонали. Сначала была лишь вспышка жара, будто внутри загорелся костёр, потом наступило оцепенение, ощущение, что тело больше не принадлежит ему. Взрывом его протащило по земле на семь метров. Он рухнул лицом в грязь, не в силах пошевелиться. Ноги не слушались, будто их оторвало. Руки ещё подчинялись, дрожащие и слабые. А потом пришла боль, острая, всепоглощающая, как будто его разрывали изнутри.
«Волк» стоял рядом, прислонившись к стволу обгоревшего дерева. Осколок пробил грудь насквозь, разорвав плоть через бронежилет. Кровь медленно сочилась по бронику, стекала по боку, тонкой струйкой сползала по ноге, оставляя тёмный след на грязи. Он не падал. Держался, как будто сила воли всё ещё держала его на ногах. Грудь судорожно вздымалась, он хрипел, пытаясь втянуть воздух, но каждый вдох был последним. Его глаза так и остались открытыми – пустыми, устремлёнными вдаль, будто смотрели на что-то за горизонтом, что не дано увидеть живым.
«Хома» лежал в метре от Дмитрия. Осколок разворотил живот под бронежилетом, вскрыв плоть с жестокой точностью. Он упал на бок, руки судорожно вцепились в рану, пытаясь сдержать то, что уже нельзя было удержать. Кровь хлынула обильно, тёмной струёй заливая пыльную тропинку, впитываясь в землю. Сначала он закричал от боли – резко, пронзительно. Потом крик стал другим: хриплым, полным ужаса. Постоянно повторял одно и то же: «Мама, мама…» – звал, как ребёнок, просил помощи.
Дмитрий пополз к нему, преодолевая боль в собственном теле. Достал индивидуальный пакет первой помощи, дрожащими руками пытался наложить повязку, но знал – бесполезно. Голос «Хомы» слабел с каждым выдохом, становился тише, прерывистее. Он начал задыхаться, глотая воздух короткими судорожными вдохами. Кровь перестала хлестать, вытекала тонкой струйкой, потом – совсем остановилась.
«Хома» лежал неподвижно, белый, как мел, скрюченный, будто пытался свернуться в защитный комок. Глаза были полуприкрыты, рот – приоткрыт. На пыльной тропинке, среди развалин и запаха гари, он больше не дышал.
Оставшись один, Дмитрий пополз. Каждый метр давался сквозь нечеловеческую боль, будто тело рвали на части. Он волок себя по грязи, по битому стеклу, через осколки, впивающиеся в ладони и живот, в голове стоял гул, мысли путались, во рту – едкий привкус крови. Он прополз сто пятьдесят метров, что для человека с раной в спине, истекающего кровью, было подобно марш-броску. Силы иссякли, дыхание стало редким и поверхностным, и в какой-то момент, уже почти теряя сознание, он прошептал вслух: «Настя, извини… я, похоже, не вернусь домой» – и сразу мир погас, сознание ушло, оставив его лежать на земле, в грязи, под серым небом.
Он пришёл в себя в подвале. Вокруг была кромешная тьма, пахло сырой землёй и ржавчиной, воздух казался тяжёлым, влажным. Сквозь узкие щели в деревянных перекрытиях пробивался тусклый свет, едва освещая пространство. Первым ощущением стала тяжесть в груди, будто на неё навалился груз. Вдох давался с трудом, каждый впрыск воздуха сопровождался резкой болью.
Затем началось движение. Его перевозили в машине, тряся по разбитой дороге, перекладывали на носилки, волокли под тентом сквозь лес. Каждый толчок, каждое дёрнутое движение отзывалось болью в израненном теле, будто кости настаивали на своём праве болеть.
После этого – медсанчасть, полевой госпиталь, где пахло антисептиками и кровью, затем тыловой госпиталь с белыми стенами и бесконечными процедурами. Всё это слилось в череду дней, наполненных болью, слабостью и туманной надеждой. И наконец – реабилитационный центр в Архангельске, где он провёл четыре месяца, постепенно возвращая себе способность ходить, дышать, жить.
ПАМЯТЬ ТЕЛА
Из лёгкого удалили двадцать пять осколков. Некоторые оставили. Они вросли слишком глубоко, сели рядом с позвоночником, и врачи сочли, что попытка извлечь их может повредить спинной мозг. Позвонок был повреждён. Локтевой нерв перебит. Рука сгибается не до конца, особенно в холод, в усталости, когда тело напоминает о своём прошлом. Ноги не вернули прежнюю силу. Они слушаются, но будто нехотя, с натугой, как будто помнят, что были сломаны.
Реабилитация шла каждый день. Утром – упражнения, сквозь боль и раздражение. Днём – ходьба с костылями, потом с палкой, потом просто шаги по коридору, медленные, неуверенные, как у малыша. После обеда – массаж, физиопроцедуры, уколы, всё одно и то же, день за днём. Он учился ходить заново. Шаг. Остановка. Глубокий вдох. Ещё шаг. Повторял снова и снова, пока мышцы, сухожилия, память тела не начали понемногу возвращаться.
Еда в госпитале была пресной, без запаха, без вкуса. Только позже он понял – вкус остался там, на том самом месте, в пыли, в грязи, в крови. Остался рядом с «Волком» и «Хомой». Там, где они не встали. И где часть его тоже так и не поднялась.
Однажды утром в палате началась суета. Медперсонал двигался быстрее, говорил тише, что-то готовил, выглаживал форму. По коридору прошёл слух: приедут награждать. Через полчаса в палату вошли офицеры в белых халатах. За ними – генерал. Дмитрий сидел на койке в синей пижаме, палка между колен. Генерал остановился, открыл папку, зачитал приказ, назвал фамилию, вручил орден Мужества – за бой у перекрёстка, за удержание позиции при ранениях, за обеспечение прикрытия подразделению. Через неделю приехали снова – вручили медаль «За отвагу», без лишних слов, просто передали и ушли.
Через три месяца ему дали отпуск. Он вернулся домой. Жена обняла. Квартира, улица, двор – всё осталось как было. Он провёл там несколько дней, ходил по знакомым местам, смотрел на то, что раньше не замечал.
Утром вышел на улицу, купил кофе в бумажном стаканчике у ларька, где раньше никогда не останавливался. Первый глоток – и понял, он не ощущал вкуса полгода. Стоял на тротуаре, смотрел на машины, на людей, идущих по своим делам, и понял, что не хочет оставаться…
После отпуска его перевели в бронегруппу. Из-за состояния здоровья он не мог участвовать в штурмовых действиях. Назначен механиком-водителем БТР. Со временем, после проверки знаний техники и тактики, стал командиром боевой машины. Прошёл дополнительное обучение: ориентация на местности, движение в составе группы, принятие решений в условиях ограниченной видимости и под давлением времени.
Сейчас он хромает. Симптом усиливается после длительной ходьбы или стояния. Живёт в лагере ПВД, в блиндаже, спит на нижней койке – подъём на верхнюю затруднён. Еду готовят в блиндаже, на костре. Она с жиром, с перцем, с чесноком.
Евгений ГОБУЗОВ
Группировка войск «Запад»
Фото из личного архива Дмитрия
Краски мира будто обострились, стали ярче, реальнее. Он чувствовал себя живым. Впервые за долгое время по-настоящему живым
Из лёгкого удалили двадцать пять осколков. Некоторые оставили. Они вросли слишком глубоко, сели рядом с позвоночником, и врачи сочли, что попытка извлечь их может повредить спинной мозг