«Мы были одной семьей»: интервью с бойцом «Вагнер» о патриотизме, вере, русском духе и о том, что заставляет идти под пули.

В наших городах сейчас течет обычная жизнь. Кто-то спешит на работу, кто-то везет детей в школу, кто-то пьет кофе по утрам и выбирает, какой круассан съесть, листая ленту новостей. Война для многих из нас стала чем-то далеким, она мелькает на экранах смартфонов между сводками погоды и рекламой. Мы привыкли к этому фону. И в этой обыденности есть что-то почти неприличное. Особенно когда знаешь, что прямо сейчас под обстрелом точно такой же, как ты, парень тоже делает выбор. Только выбирает он – сдаться в плен или рвануть чеку гранаты и взорвать себя вместе с врагами.

Я попросил Дмитрия рассказать свою историю. Он не считает себя героем, просто в нужный час собрался и пошел. Пошел не за деньгами (хотя контракт с Министерством обороны сейчас выгоднее), не за медалями, а потому что внутри сработало то самое, что невозможно прописать ни в каких уставах: чувство Родины.

Это интервью — разговор про нас. Про то, что позволяет нам спать спокойно. Про людей, которые в окопах, под минами, вспоминают о своих матерях, о детях, о том самом мальчишке из второго класса, который хочет работать на заводе, как папа. Про тех, кто выносит из-под обстрелов детей, прикрывая их своими бронежилетами.

— Дмитрий, наш разговор приурочен к тому, что наш хороший знакомый, писатель и журналист из Италии, пишет книгу про компанию и собирает рассказы непосредственно от участников. Первый вопрос: когда ты впервые услышал аббревиатуру «Вагнер»?

— Честно говоря, я слышал её ещё до всех известных событий. Потому что «Вагнер» родился из «Славянского корпуса». Я знал, что они занимались охраной судов и работали в интересах государства, так скажем, на дальних рубежах.

— А почему в 2022-м ты решил присоединиться к компании? Что стало решающим фактором?

—  Мы называем её конторой, а не компанией. Если говорить о выборе, то контракты здесь были очень выгодными по срокам. Более краткосрочные, и выплаты шли хорошие. Но главное — это подготовка. Уровень подготовки бойцов, моих будущих товарищей, был на высочайшем уровне. Когда выбирал между контрактом с Минобороны и конторой, контора выигрывала именно за счёт репутации и опыта. Плюс бюрократия. В военкомате надо оформлять бумажки, бегать, собирать справки от нарколога, психолога. В общем тратить массу времени. А здесь: приехал — за два дня сдал все анализы, прошёл детектор, пообщался со специалистами, и всё, ты в деле.

— Но были именно чувства, а не только расчёт? Деньги или что-то другое?

— Нет, деньги не главное. Я и тогда служил, и сейчас продолжаю служить. Если брать чистый финансовый вопрос, то ребята, которые идут в МО, получают сейчас намного больше. Здесь же сработал дух патриотизма, дух «Вагнера». Это потом уже появились разные шутки про «дух», но я патриот с детства. Я люблю нашу страну. Территория ДНР, да и дальше — на сколько хватает глаз — это исконно русские земли. А если уж углубляться в историю, то можно и до появления Владимира Ильича Ленина дойти.

— Говорят, «Вагнер» — это бизнес на крови. Ты чувствовал себя наёмником или солдатом, защитником?

— О «наёмничестве». Нет, я не считаю, что мы были наёмниками. Мы — патриоты государства. Мы шли выполнять долг под пули не за деньги, а за любовь к Родине. Каждый из нас шёл за этим. И это, кстати, нас сильно сплачивало. Там собрались именно те, кто хотел защищать Родину, кому дали возможность сделать это на удобных условиях.

— В рядах «оркестра» была очень разная публика: и бывшие арестанты, и те, кто пришёл по зову сердца, и те, кто за длинным рублём. Разные религии, взгляды. Как это всё уживалось в одной компании?

— Замечу сразу: те, кто приходит на войну исключительно за деньгами, умирают первыми. Патриоты живут гораздо дольше. А как мы уживались? Спокойно. Командир с самого начала сказал: «Мне без разницы, какая у тебя буква в личном деле — «В» (вольный) или ты из колонии (К-ашник). Вы все мужики. Вы все сотрудники конторы. Вы одна большая семья, и я переживаю за каждого из вас. Каждый должен попасть домой».

Поэтому мы жили на равных. Слухи про «арестантов», что они чуть ли не мясо ели сырым — это ерунда. Мы шли в одних рядах. Если он более грамотный — он будет командовать мной, если я грамотнее — я буду командовать им. Мы спали в одном спальнике, ели из одного котелка, курили одну сигарету на двоих. Мы были одной семьёй. Ни социальный статус, ни религия не играли роли. Там мы были людьми без фамилий и документов. Был только жетон с номером.

— То есть «дух Вагнера» работал с первых дней? К «Кашникам» не было предвзятого отношения?

— Скажу даже больше: большинство из них были намного воспитаннее и культурнее многих. Евгений Викторович набирал в том числе и обычных мужиков, которые по стечению обстоятельств оказались в местах лишения свободы. Кто-то совершил преступление, никто этого не скрывает, но кто-то был таксистом, кто-то врачом. Я знаком с великолепнейшим хирургом, у которого произошла трагедия на гражданке, случайно погиб человек. Он понёс наказание. Но он — замечательный врач. Мне довелось с ним поработать в операционной, я был просто вдохновлён тем, что человек, столько переживший, всё равно спасает жизни.

— Кто адаптируется к войне быстрее: бывший сиделец или гражданский парень?

— Быстрее всех готовы к войне патриоты и верующие люди. Те, в ком есть вера в Господа и любовь к Родине, адаптируются моментально. Потому что они уверены: погибнуть за други своя не страшно, это высшее спасение. Для патриота сложить голову за Родину — высокая честь. Поэтому мы были готовы ко всему. Помню момент, когда пошёл танковый накат со стороны нацистов и наёмников. Наши передовые позиции отстреляли весь боекомплект, и нечем было бить по броне. И ребята, как наши прадеды, с гранатами бросались под танки. Ни один боец не покинул позиции! По ним стреляли танки в упор, проезжали по блиндажам, по окопам, а ребята стояли. Это и есть настоящий патриотизм. Любовь к Родине, к семье, к языку, к вере — не только к православной, но и к исламу, буддизму, шаманизму. Наша страна тем и отличается, что она многонациональна и многоконфессиональна. И мы этим должны дорожить, это наша изюминка.

— Подготовка «Вагнера» славилась своей жёсткостью. Что было самым трудным для тебя как психологически, так и физически?

— Психологически тяжело, бывало, но не запредельно. Рядом были такие же мужчины, коллектив сбился сразу. Очень тяжёлым был момент, когда нас на полигоне накрывали свои же миномёты. Мы сидели в окопах, а по нам работали наши расчёты, чтобы мы привыкли к разрывам. Психологически тяжело, когда по тебе стреляют свои, и ты понимаешь: чуть-чуть ошибутся и прилетит в тебя.

Физически — нарабатывали стойку. Часами стоять с оружием наизготовку. Это тяжело. Как бы ты ни качался в зале, здесь всё иначе. Спина болит, руки отваливаются, плечи, поясница. Но потом это окупилось: стреляешь фактически из любого положения, с любой руки, и автомат ощущается как продолжение тела, не замечаешь ни веса, ни дискомфорта. Но нас учили не только инстинктам. Тупой солдат на инстинктах — это просто тупой солдат. Солдат с интеллектом, умеющий думать в экстренных ситуациях, — вот настоящий боец.

Приведу пример. Учили, что если надо — то можно обмануть. И это сработало. Мы, медики, случайно попали в замес. Запросили эвакуацию, мы пришли, а ребята уже погибли. Высоту штурмовали. Мы приняли бой, и тут нам «закинули кочергу» — начали заходить в тыл с одного из  флангов. Мы медицинская группа, но у нас в конторе каждый был и штурмовиком. Не важно танкист ли ты или артиллерист, все прошли пехотную подготовку… И вот тогда я закричал: «Пять слева! Десять справа! Остальные за мной, ура!» — чтобы ошарашить противника количеством, создать видимость превосходящих сил, имитировали переговоры по рации. Солдат должен уметь думать. И этому учили замечательные инструктора, в том числе и медики, которые когда-то работали в Склифе (Научно-исследовательский институт скорой помощи им. Н. В. Склифосовского), и боевые инструктора — парни, которые давно в конторе, служили в спецслужбах. Помню тренировку: инструктор говорит: «Вы должны уметь стрелять вот так» — и просто вскидывает автомат, не глядя, по мишеням: пах-пах-пах, пять попаданий. Мы должны были стать стеной, щитом и мечом.

— Запомнился кто-то из инструкторов? Может, совет какой дал, который реально помог?

— Был инструктор по медицине, позывной его я называть не буду, это запрещено. Замечательный специалист. Он сказал фразу: «Ребята, если вы спасёте хоть одну жизнь и не навредите бойцу, то — когда я буду дома выпью за вас». Я нашёл его после командировок, позвонил и сказал: «У меня за один заход 27 тяжёлых «трёхсотых» спасённых». Он такой: «Ну, придётся выпить». Каждый из инструкторов делился бесценным опытом. Если всё перечислять, придётся не интервью писать, а книгу.

— В интернете ходят байки про «мамонтов», бойцов с «литерой М» на жетоне. Встречал таких?

— Конечно, неоднократно. И видео много таких ребят. Это специалисты. Парни, которые работали и до сих пор работают, многие из них сейчас в МО. Они посвятили жизнь компании. Они настоящие спецы, и большинство из тех, кого я знаю, продолжают служить в зоне СВО, показывая, что мы сотрудники конторы. А где наша Родина — без разницы. Где бы мы ни были, в нас всё равно преобладает контора и зов в бой за Родину.

— Вагнер — это семья, боевое братство. Насколько это чувствуется сейчас? Общаешься ли с теми, кто уже демобилизовался?

— Скажу больше: мы не просто общаемся, мы встречаемся в разных регионах России. У меня был товарищ, прикомандированный позывной «Квартет». Он получил тяжёлое ранение, когда я был на ротации. Я оставил его как командир группы, искал, сохранил ли он конечности. Пробрался к нему в госпиталь (не буду говорить какими путями), потому что я медик и сразу сообразил, что делать. Выписал себе «командировку», добыл документ и попал к нему в закрытый военный госпиталь. Он очень удивился. Я говорю: «Брат, я пришёл к своим».

Погиб наш боец, пулемётчик, позывной «Хаялый». Я общаюсь с его мамой постоянно, зовёт в гости. Мы на связи минимум раз в неделю, поздравляем друг друга с праздниками. То же самое с другими боевыми товарищами. Недавно были похороны в Краснодарском крае, в Приморско-Ахтарске. Ребята из разных регионов страны сорвались и поехали, чтобы проводить товарища. Потому что мы не просто товарищи, мы семья. Я сейчас на Донбассе, не смог приехать, но обязательно при первой возможности съезжу на могилу.

Я горд сотрудниками конторы. Если бы вы видели, с каким трепетом, наши воины на руках выносили женщин и детей из Артёмовска, отдавали им свои бронежилеты. Есть те, кто погиб, царствия им небесного. Есть те, кто стал инвалидом. Все они спасали гражданских, закрывая их собой. Как после этого можно сказать, что они наёмники и на войну пришли зарабатывать? Нет, это настоящие патриоты, защищая других они принесли в жертву самое дорогое, свою жизнь

— Есть ли у вас особый сленг, кодовая фраза, по которой сразу узнаёте «своего»?

— Сейчас многие кидают «джамбо», это уже популярно стало. А есть у нас ещё прикол. Я несколько раз смеялся. Когда двигаешься где — то на передовой и видишь кого – то, подаёшь звуковой сигнал, делаешь «чи-чи» (второй звук «чи» мягко), имитируешь птичку. Если это сотрудник компании, он автоматом отвечает тем же. Своеобразная система «свой — чужой» Я как-то иду, ребята стоят. Я им «чи-чи». И они впятером одновременно «чи-чи-чи». Очень забавно. Прошло время, а мужики, кто в конторе, эти моменты помнят. Это говорит о том, что даже сейчас в рядах МО огромное количество экс-сотрудников компании. Так что, если вдруг на опушке леса вы услышите «чи-чи-чи», возможно это не птички.

— Война — это грязь, кровь, смерть. Как вам удаётся оставаться людьми? К примеру, подразделение «Архангел», где вы сейчас несёте службу. Это добровольцы, у вас нет таких выплат как в Министерстве Обороны. Однако после выхода из боевых задач, после боёв, находите в себе силы и возможности помогать детским домам и школам. Занимаетесь эвакуацией не только мирных жителей, а даже животных вытаскиваете с лбс и передаёте волонтерам. Это яркий пример настоящего Русского Воина и Человека с большой буквы.

— Меня сейчас аж в дрожь бросило, мурашки по коже. Я скажу так: я обычный русский парень. Мы здесь, на передовой, ничем друг от друга не отличаемся. Наши корни, наша история, наша честь — мне кажется, это у нас прописано в генах. Во все времена русский солдат не насиловал, не сжигал, не казнил просто так. Мы всегда старались нести любовь. Мы не агрессоры, мы не хотим убивать ваших женщин и детей. Наоборот: мы хотим дать вам еду, организовать свет, топливо, эвакуировать, позаботиться. Даже в Германии есть памятник Алёше, который во время боёв выбежал спасать немецкого ребёнка. Фашисты тогда убивали наших детей, глумились, сжигали в концлагерях, но советский солдат сохранил сострадание, милосердие и любовь в своём сердце.

Точно так же и мы. Веками не менялись и веками останемся такими же. У нас есть вера. Я православный, и я пошёл на СВО не убивать. У меня нет цели убивать. Если будет выбор — застрелить или взять в плен, я возьму в плен. Я много общался с пленными, недавно проводил беседу с тремя бойцами ВСУ. Им оказана отличная медицинская помощь, у них хорошее питание. Всё на этом и завязано. У нас есть сердце, любовь, сострадание, милосердие. Это наш русский дух, наш стержень.

— Расскажи какой-нибудь смешной случай. На войне ведь есть место не только трагедии, но и юмору, даже абсурду.

— Армейский юмор всегда немного жёстче, а у военных медиков — самый жёсткий. Потому что они много видели и ко всему относятся уже с некоторой долей цинизма. Был у нас боец с позывным Рыжий, десантник из Луганска, хорошо говорил на украинском. Выходит он из-за угла (автомат, по правилам, всегда впереди), а навстречу ему тактикульный терминатор, сын Ахиллеса, короче, свежий боец. Автомат за спиной, весь на расслабоне. Рыжий сразу: «Здоровенькi булы, хлопец! Українська розвідка? Що, где тут местный, підвоз?». Тот аж побледнел, его трясёт, минут сорок отходил.

Или другой случай. Сидим на позиции, чаёвничаем. Слышим, кто-то идёт. Автоматы наизготовку. Спрыгивает человек, лица не видно, в руках упаковка с водой, форма украинская. Мы все стволы навели. А он опускает руки, видит нас и такой: «Да ну нафиг!» — только в более грубой форме. Увидел наши вагнеровские шевроны.

А из черного юмора. Была ротация, и один боец получил ранение. Мы выходили группами, я прибежал к нему. Оказываю помощь, наложил жгут, он орёт, стонет. Думаю, ранение мягких тканей, а у него болевой шок плюс паника: в ногу прилетело, боялся лишиться. Я ему наложил давящую повязку на сквозное, жгут ослабил, говорю: «Вставай, и иди». А он не идёт. Положили на носилки, он дёргается, орёт. Нам неудобно, мы спотыкаемся, падаем. Выходим, а рядом лежит оторванная нога какого-то другого бойца. Правая. И здесь у нашего ранена правая нога. Я останавливаю группу, беру эту ногу, кладу ему и говорю: «Брат, тебе нога нужна?». Он: «Нужна, нужна!». Начал заикаться, но перестал дёргаться. Ребята смеялись. Потом, когда грузились на броню, я сказал: «Это запасная». А он успокоился! Задача инструктора — вывести человека из шока. Метод грубый, но он сработал, когда разговоры и уговоры уже не помогали.

Ещё был момент, когда сдавались в плен оппоненты, человек 12-15. Идут толпой, без оружия, скидывают броники, садятся на землю. Мы их взяли. Спрашиваем: «Почему решили сдаться?». Говорят: «Нас сюда закинули, и сзади нас заградотряды из нацистов и неонацистов. Мы понимаем, что умрём в любом случае. Вперёд пойдём вы убьёте, назад пойдём свои же расстреляют». И один из них расплакался и показал руками размер негра — наёмника, который приходил его насиловать. Можно, конечно, было бы посмеяться с этого, но больше слёзы накатывают за некогда братский народ. Для нас это был ужас. Мы находили на позициях большое количество контрацептивов пачками и много наркотиков, но это в основном у наёмников и нациков.

— Самое яркое впечатление с передовой, которое режет память?

— Один случай показывает силу веры и молитвы. Это был один из тех моментов, который я никогда не забуду. Из-за нестыковки координат между «птичками» (БПЛА) и пехотной картой парни окопались не там, где надо. Но приказ есть приказ. Сказали окопаться здесь значит, здесь. У нас как? Если скажут взять ножи и пойти в рукопашную, встанем и пойдём в атаку с ножами. В общем, позиция оказалась откровенно плохой. Слева наша высота, а справа деревня в низине и за ней большая высота, занятая противником. Ребят оттуда как на ладони видно. Дали корректировку, и начала работать миномётная батарея.

Первый же прилёт и сразу погиб паренёк. Остальные «трёхсотые». Осколки прошили их насквозь: попало в первого, пробило второго и зацепило третьего. Мы с группой спустились вниз, вытянули раненых. И тут команда: «Вернуться, забрать погибшего». Выдвинулись обратно, с собой взял двоих тувинцев. Только начали вытаскивать тело, положили на носилки, собрались поднимать. Я считаю: «Раз, два…» — и только произношу «три», чтобы одновременно рвануть носилки вверх, по нам снова начинает работать миномётная батарея. Мы бросаемся в этот же окоп. Теперь нас там уже четверо: первый тувинец-буддист, второй тувинец-шаманист, потом я, православный, и за мной Марлон, мусульманин. Царствие ему небесное.

Я оказался дальше всех от блиндажа и ближе всех к разрыву. Контузило легонько. Помню момент: в окопе меня трясёт Марлон и кричит: «Черноус, командуй! Командир, командуй!» Я же старший группы. А я ему говорю: «Молись». И сам запел вслух «Отче наш» под разрывы мин.    И тут я услышал звук. Звук работающего перфоратора. Сейчас я точно знаю: когда снаряд идёт чётко в тебя, ты слышишь именно это. Я этот звук теперь ни с чем не спутаю. Мина 120-го калибра. Только закончил молитву, перекрестился и она падает рядом с моей рукой. Я просто закрыл глаза и выдохнул. Всё. Я был готов погибнуть за Родину. Открываю глаза — мина не взорвалась. Мысль: «Замедлитель? Сейчас рванёт». И снова закрываю глаза.

Потом нас накрыли «Градами» и отработал танк. В этот же день накрыли ещё и тяжёлым пулемётом. Но мы вышли. И бойца вытащили.

 Это сила веры, которую ничем не сломить. У моего товарища-татарина был шеврон с надписью: «Мы татары. За нами победа, потому что с нами русские, а с ними Бог».

— Дмитрий, расскажи про случай, за который ты получил медаль «За отвагу».

— О, это был интересный бой. И ведь я к нему совершенно не готовился. Что называется «мимо проходил». Выполнял свои обычные медицинские дела: у одного бойца было подозрение на пневмонию, я как раз собирался его послушать. И тут по рации звучит фраза: «Карандаши пошли в штурм». И до меня доходит: мы находимся на крайней позиции. Перед нами, чуть дальше, была «секретка». Пацаны лежали там несколько дней, ждали команды. И вот они дождались, штурм начался.

Сразу поступает доклад: «У нас два тяжелых «трёхсотых»». И моментально, ещё двое. Ребята попали под кинжальный огонь пулемётчиков. Там, кстати, поляки стояли. Я выдвигаюсь. Пытаюсь проползти там же, где до меня проползли ушедшие в бой парни, — и не могу. На мне большой медицинский рюкзак, аптечки и всё остальное. Я тупо не помещаюсь. Короче, как кабан, ломая кустарник, попёр напрямик через посадку. Прибегаю. Картина: лежат двое бойцов, поодаль третий наискось под деревом. Спрашиваю: «Где штурм? Где «трёхсотые»?». Один из них, с глазами размером с пятирублёвую монету, реально огромные от напряжения, — шепчет: «Здесь». Я говорю: «Понял». И сразу падаю на землю. Тут же по нам начинают работать два пулемёта. Я этим двоим говорю: «Вы нормальные? Я пополз к раненым». Там, чуть впереди, ещё двое лежат. Меня хватают за ноги и останавливают: «Они «двести»». И правда сразу, сходу получили пулемётные ранения в голову.

Я откатываю живых в небольшую канавку, передаю их на ближайшую позицию и докладываю по рации, что остаюсь поддерживать штурм. А у пулемётчика штурмовой группы паника. Такое бывает. У них из пятёрки: двое погибших, командир группы погиб, опытный боец шедший впереди погиб, двое раненых, и один остался целый. Он просто в ступоре.

И я понимаю: надо себя взбодрить, иначе не поднимешься. Страх, это человеческий фактор, от него никуда не деться. И я запел. Сначала: «Скорее, товарищ, с Богом, ура! Последний парад наступает…». И под этот «последний парад» подорвался на колено. Начал отрабатывать в левую и правую стороны. Оттуда, откуда били пулемёты. Они, конечно, сразу перенесли огонь на меня. Я старался, отстреливался, но тут понимаю: надо заводить нашего пулемётчика. И я запел во весь голос, на всю посадку:  «Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой! С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой!» И это сработало. Наш пулемётчик встрепенулся и начал вести огонь. Я подорвался, стреляю, и тут вижу: мой боевой товарищ, тоже медик из моей группы, бежит в полный рост в атаку и кроет поляков отборнейшим матом. В смысле, он предлагал им кое-что натереть, потому что он идёт.

И мы попёрли. Прошли 750 метров до посадок, где поляки держали оборону. Просто раздавили их позиции. Враг побежал. Бежали они быстро и очень далеко.

Если в первом случае, про который я рассказывал, сработала вера, то здесь корни. Историческая память, истоки. Она просто включилась и повела за собой.

— Противник сильный? Ведь по — сути воюем сами с собой, с братским народом, с той же советской школой.

— Самыми жёсткими, кто стоял до конца, до последнего вздоха, пока кровью истекает, но гранатой взрывается, для меня был грузинский нацбат. Не пойму их. Для меня лично это большая боль. Мы воюем по факту с некогда братским народом. Это наша земля была, мы один народ. США молодцы, они провели отличную работу, в любой точке мира могут стравить кого угодно.

Я видел много зверств. В одном из посёлков мы снимали маленького ребёнка лет четырёх-пяти, посаженного на кол. Рядом расстрелянные родители. Видел расстрелянных в спину стариков. В Курской области видел тело мужчины, к которому была примотана детская голова. Для меня эта война очень тяжёлая и непонятная. Не могу понять, как братские народы могли так разойтись в менталитете. В Никольском монастыре под Лисичанском расстреляли монахов, монахинь, мирных жителей, которые прятались. Сначала били фугасными, чтобы разрушить крышу, потом зажигательными, чтобы сжечь церковь. И для меня, это боль. Почему православные люди пошли на войну с Богом, с историей? У Зеленского дед был героем Красной Армии, награждён Красным Знаменем. Воевал за СССР. А сейчас они переписывают историю. Они предатели не только страны, но и своих семей, своего народа.

— Гордость за страну сейчас возрождается. Чувствуешь это?

— Да. Я много выступаю в школах, техникумах, институтах. В 2023-м я спрашивал: кто хочет пойти в армию? Из 60 человек поднимали руки два-три человека. А сейчас, когда я задаю этот же вопрос, поднимают руки 85–90 процентов. И они начинают рассказывать почему, для чего это важно. Патриотизм возрождается. Мы начинаем гордиться не корейскими музыкантами и не американскими звездами, а обычными мужиками. Недавно ребёнок написал, попросил материалы для проекта про меня. Сказал: «Мы становимся героями для будущих поколений». Другой мальчик, из второго класса, сказал: «Мой папа работает на заводе, я им горжусь, я тоже хочу работать на заводе». И я понял: всё меняется. Он не хочет быть блогером, он хочет работать на заводе, потому что завод работает на благо страны. Вот это сильно.

— Американцы профессионально выполняют свои задачи, стравливая страны и решая свои задачи. Это наша недоработка? И эти ошибки вы закрываете сейчас своими жизнями?

— У нас великолепный президент, я его очень уважаю. Лавров — великолепный дипломат, может заткнуть рот любому на Западе. Президент наш — серьёзный человек, но при этом простой, с юмором, свой. Дело в менталитете. Мы не хотим никого ограничивать в свободе. Мы могли бы, если смотреть по истории, дойти до Франции, вся Европа могла бы быть Российской империей. Но нам этого не надо. Мы даём свободу и жизнь, как в Африке, в Латинской Америке. Наша задача, чтобы люди жили счастливо. Если кто-то этого не понимает это его проблемы. Главное, чтобы к нам не лезли. Кто к нам с мечом придёт — от меча и погибнет. Если даже весь мир ополчится — всему миру придёт конец вместе с нами. Мы не хотим никого убивать, но и себя в обиду не дадим. Мы как медведи в России: не трогай медведя, и он тебя не тронет. Но это серьёзный зверь, никто с медведем не справится.

— После гибели Евгения Викторовича и Дмитрия Валерьевича компания перестала существовать. Кто-то ушёл в Африку, кто-то в МО или Добровольческий корпус… Что изменилось?

— Что компания перестала существовать — бред и ерунда. Просто изменилась система контрактации. Кто-то ушёл в МО, потому что не мог по возрасту или другим причинам пройти стандартные процедуры. Но «Вагнер» изначально, ещё до СВО, находился на дальних рубежах. Это наши задачи, наша ответственность. Родина там, куда нам говорят идти. Для русского солдата нет разницы, какая страна. Если мне позвонят и скажут, что в какой-то Йеменской республике убивают детей, надо ехать спасать, даже без оружия — я поеду. Потому что у меня Бог внутри сердца. Нам не нужно завладевать недрами, как США или Европа. Мы, наоборот, освобождаем от колонизации, мы против рабства. Если скажут — поедем.

— Что бы ты хотел, чтобы люди запомнили о действиях компании? И можно ли воссоздать «дух Вагнера» в новых подразделениях?

— Дух «Вагнера» — его не создали, его просто возродили. Это настоящий русский, советский дух (в зависимости от эпохи). Он никуда не уходил, он в наших сердцах, в наших душах, в нашем разуме. Просто правильное командование, правильные действия — и всё встало на свои места. Я вижу видео, как ребята из МО закидывают противотанковые мины в подвалы. Сколько надо иметь духа? Русский дух не умер, его просто «подшаманили», и мы опять вспомнили наши корни. И как жили, так и живём, и будем жить вечно.

Этот разговор мог бы длиться еще часа три. У Дмитрия в запасе десятки таких историй: страшных, смешных, нелепых и святых. Но нам пора было закругляться, там, откуда он говорил, наступала ночь, а ночь на войне время очень опасное и хлопотное. Самое удивительное, что, закончив рассказ о том, как под пулями вытаскивал погибших и перевязывал раненых, он спросил: «Ну как ты там? Как Москва? Как погода? Ты там это… береги себя. И скажи всем, пусть не переживают. У нас тут всё под контролем». И в этом весь он. Тот самый русский солдат, который, прикрывая собой других, все равно переживает о тех, кто остался «за ленточкой» в мирной жизни.  

Читая эти строки, легко поймать себя на мысли, что всё это происходит где-то далеко. Но это не так. Это происходит с нами. С нашей страной. И тот факт, что мы можем жить, растить детей и строить планы, это не данность. Это заслуга Димы, его товарищей, его инструктора, погибшего пулеметчика с позывным Хаялый и сотен тысяч других, кто сегодня стал стеной, щитом и мечем. Подумайте о них. Тех, кто в эту минуту мерзнет в окопе, кто перевязывает чужую рану и шепчет: «Потерпи, брат, домой скоро». Они там за нас. За то, чтобы страна осталась большой, сильной и, главное, живой.

Спасибо тебе, Дмитрий. И всем, кто сейчас в строю. Держитесь. Мы вами гордимся. Мы с вами.

Шахнов Фёдор